Александр Мурашов

НИТИ ВРЕМЕНИ

 

* * *

Их, в пламенный агон ворвавшихся
и ветер их с монеткой в горле –
не отличаешь уже от удара
в месиве массива встречных движений
рана открывается окна
— и времени запретил её залечивать –
сладок мне оцет дружбы твоей
но как не прижечь кайму в окне
оставаясь в переплетенном огне

 

Статуя

Как мушка в янтаре, цепенеет статуя в камне, еще невидимая,
почти неосязаемая, на дне тишины, плотной, телесной
как будто чурающейся формы перстной
звенит, свербит щеколдой распахнутых звуков
только окна координат в нее прорезаны, так что
каменным весом черного тельца точки
(можно представить ее как зеркальный шар нулевого объема)
определен треугольник, выводящий свои пояса
бедрами вылепленные небеса

 

* * *

(1)
И замирает сердце на скрипучих ржавых качелях, чем выше и стремительнее поднимаешься – опускаясь, поднимаешься –
тем более тугим холодом обдает сердце
а на земле существует только падение в пустоту
Елена Чаушеску кричала: «Солдаты! Я матерью вам была!»
но ее увели, а мы переставали носить пионерские галстуки и слушали, как в коридоре
опадают листики шагов, глядели на выдыхаемый дым «Родопи»
Где-то уже потянулась стрелка тишины по циферблату шестеренки
последние несколько минут до конца империи

(2)
За белесыми стеблями
галечная поляна засыхающих водорослей, оттенков аквамариновых и йодистых
по заливу ряски рябь, но мы купались, как в бочке меда, я – еще не вкусих, родители – позабыв
И тронутая невинность, и канун старости замирают, как пловчиха перед прыжком с трамплина
наслаждается – то-то я выше всех и всего
Скоропортящиеся товары возврату и обмену не подлежат

(3).
как неподвижно ветер веет – флаги будто жестяные
быть может, созревает яблоко, изнутри розовея снежно, рыхлеет
похрустывает, тикает изнутри
наливается временем, которое одно отвечает на все вопросы, хотя бы нас уничтожая
бомба замедленного яблока
застрявшие на лету ширококрылые облака подобны
нитке, не продевающейся в петлю

(4)
Пуговица облака не продевается в петлю, укореняется в мягкой лазури, становится островом –
облако – замирающим летучим островом
вылизал метким своим языком метели
снег деревья до самой крошечной ветки
усталый, сугробом выше моей головы, облаком-островом, укоренившимся в мерзлой земле
Солнце рассылает сплошные тире без точек
гудящие непрестанным зуммером по вселенским сумракам
свернувшийся дикобраз лучей во всех направлениях
скрипучий, как старый шкаф, бамбуковый лес лучей, покачивается
Облетает мистическая роза московского заката над Летой
остывает звезда, откалывается метеорит от планеты, устремляется улетающая со стола пластмассовая тарелка
Может быть, распадаясь в каждой своей частице, но сохраняя покамест порядок частиц
галактика Млечный Путь, поскрипывая, постепенно расшатывается
но под снегом этого не видно

 

Хлебобулка

(1)
День куклой соляною, упавшей в зыбь лазури
за днем, соляною куклой, упавшей в зыбь и глубь голубиную
все утра мира – встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос – безвозвратны
что соляная кукла чувствует, растворяясь в соленом небе?
канатоходец, падающий в небо и уловляемый землей: канатоходец,
– он чувствует нечто подобное

(2)
Иду на кладбище Введенское, и рядом пасмурный гремит трамвай
тусклый воздух весь в оспинах, в крапинах
а юность это дым погасшей сигареты, и в пачке нет другой
пробирает холодом зрелости, и римские платаны у Тибра дугами стоят
недолго думаю, куда бы окурок бросить, не прятать же в карман
и теплый Тибр далек, и тусклый Мансанарес печальных королей испанских
и узкий, саблевидным шрамом в скалах Тахо

(3)
И я люблю простой и яркий снег, без копоти и мандаринной корки
и однотонную и мягкую лазурь, как замша,
и примесь, едва привеянную к простым цветам
Я прохожу среди людей, как раскаленный нож сквозь масло
Каждой зимой
– наверное, потому, что нет у меня ни сына, ни дочери –
мне хочется упасть лицом в морозный снег, не оскверненный снег,
в кристаллический горний холод у меня под ногами,
упасть и плакать и ощущать, как слезы замерзают и глаза

 

Перрон

В камине рога оленьи бегут
львиным медом древесных лактаций червоточины тлеют сосцов
Мы лежим на пледе у камина, более дымящего, чем согревающего
курим наперекор словам,
и огонь играет в твоей обнаженной стеклистой коже, сестра
похожей на кожу дощатой обшивки, сестра
и брата нет у нас
Возле камина, час за часом, сестра, и сутки за сутками, сестра, и год за годом, сестра
мы лежим у камина, в комнате с окнами на снега
обнаженные оба, странно, что еще не случилось кровосмешенья, сестра
но его не произошло потому, что ты во мне, сестра
видишь себя, сестра, а я в тебе, сестра, – себя, сестра
а не другого человека на колючем, проеденном молью клетчатом пледе
Лишь четырежды в сутки у нашего перрона останавливаются поезда
один из двадцати и скольких там, громыхающих мимо этого полустанка
загодя я одеваюсь и выхожу на перрон
мое дыхание белым барашком застревает в длинной ости воротника
Мы видели
как мясники-закаты с их медными мускулистыми шеями
развешивают на ржавых крючьях огромные туши разверстые бычьи
их окатывали водой, которая, порозовев у них внутри, окропляла снег у нас за окном
Мы видели
как всадник неведомой орды скачет и приветствует степь, испуская крик
убивающий птицу на лету, и она какое-то время, как прежде, парит
на раскинутых крыльях безжизненных, по инерции, после падает у нас за окном
Мы видели
как гаснут старые дряхлые звезды и разгораются свежие, юные и благоуханные
и утрачивают, мужая, силу аромата
Наше отчаянье с пышной, широколиственной кроны туч, по извилистым сучьям молний, хлынуло
выросло корнями вниз, разветвленьем землю пронизывая
Наше отчаянье всосалось в почву, и стоит ее вскопать – темные рыхлые комья
нас обдают сумрачной влажностью, которой дышат пауки и мокрицы
насельники пустых черепов на заброшенных кладбищах
с покосившимися крестами и замшелыми плитами
Мы видели
как на перрон выходили, словно игрушечные, словно фарфоровые
пассажиры красивых вагонов, во френчах и белых платьях
Мы видели
как отчаянье наше текло с широколиственной кроны туч, по сучьям извилистым молний
Возвращаясь с перрона, покинутого поездом, я думаю о тебе, сестра
и почти принимаю решенье, сестра, что трагический грех совершится
но никогда не приступаю к осуществленью, потому что, видя тебя, сестра, я вижу себя
и брата нет у нас
Львиным медом древесных лактаций червоточины тлеют сосцов
в камине огонь пробегает острыми пальцами по обугленным струнам поленьев
платье цвета оленьего смеха надел на себя, как дерево – осенью, мелкий огонь
и танцует, как висельник, не умирающий в петле
О, мы танцуем, словно висельники, не умирающие в петле, и называем это походкой, сестра

 

Византия
История гадает на кофейной гуще
мужчины в розовых боа из перьев спорят: Подобносущный или Единосущный
пока подносит трубки с гашишем пария
едва шевелятся умащенные мощи
Ветер комкает шапки деревьев, шамкает, заламывает на ходу
худые руки
Солдатня разыгрывает месяц в кости, не уступить ни на йоту, просто от скуки
но, наверное, рядом незваные гости, наверно, крейсеры Магелланова облака
они в пути — крейсеры Магелланова облака уже в пути
дикари продают себя за цветные стеклышки слов
патрицианские дикари, заглохшие сном, в котором геральдического не найти
под миниатюрами, вышитыми по кайме, не видно основ
Принесите еще жаркого из лилий: какая разница, где застанет заря
какая разница, в каком закоулке плеснут пером под ребро
История – старушечьи кривотолки
также как зло, например, добро
старушечье серебро

 

* * *

останется – две-три коротких встречи
два-три обмена в разговоре чем-то, кроме слов
вероятно, взглядами, сопровождая слова, не помню, какие когда
и отдельно — неподвижные эти черты, как будто на цветной фотографии
может быть, недоумение, горечь по дороге домой в троллейбусе
и это всё, и это навсегда. Ничего другого не останется
от того, что казалось особым подразделом бытования
среди людей обоих нас, как денежных знаков или пословиц
единым подразделом для двоих, с пробелами меж реплик

 

Элегия

Мы не воскресли еще, но мы пробудились,
мертвые встали, вспомнили: с йодистым запахом
тление водорослей в Териоках, когда каким-то посулом
на закате шумели большие деревьев кроны
Через пятнадцать лет, через семнадцать волна играет черноморской галькой
полуусталость, полусладострастье, как будто сквозь меня протягивают нить –
лишь прошлое реально; мы блуждаем, не чувствуя, не глядя и не слыша
лишь в Териоках водорослей гниль
Посул не исполнен, на ложе
не сошла луна, а мы уже не можем
ни спать, ни гнить

 

____________________________

DIGITAL CAMERA

Александр Мурашов родился в 1978 году, учился на филологическом ф-те в МГУ им. Ломоносова, опубликовал книги новелл «Оттиски на песке» (Тверь, 2004) и «Тысячегранник»(Санкт-Петербург, 2013), печатался в журналах «Знамя», «Русская проза»,“ «Волга» , REFLECT…” и “25-й кадр” альманахах «Абзац», «Акцент», на сайтах «Сигма», «Новая реальность» и «Queerculture», был одним из составителей-редакторов альманаха «Акцент». Автор статей об А. Витухновской, В. Кейлине, К. Корчагине, В. Нугатове, И. Шостаковской и других авторах.