Гавриил Маркин

СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

 

Маленькая пьеса 39-го года

– Не пойду на войну, – сказал рядовой Йухани и с хрустом воткнул винтовку прикладом в наст. Его увели, а винтовка так и осталась стоять до весны. Однажды в мае, после дождя, из дула вырвалось несколько семян одуванчика.

Было облачно, а Йухани звали и звали по лесам совы.

 

* * *
                                            Ване М.

Деда помянули водой, прадеда, скорого на расправу, – молоком, и ртутью – сизого ящера. Затем стали ждать, слушая дыхание керосиновой лампы; под окном закрывались цветки жасмина – оттого будто бы становилось еще темнее, – сумерки переглядывались, бередили траву, но ни одна так и не постучала в дверь. На стеклянном колпаке слезилась сажа, был родниковый май в доме без икон.

 

* * *

В тот день он пришел в село и хвастал, что яблоневый лес якобы нарек его своим царем, а в доказательство указывал на растущий из его бараньей шапки побег длиной не больше пяди, с розоватым цветком, что трепетал в такт его сбивчивой речи. Лишь тогда ему поверили, когда побеги стали пробиваться по всему телу, цветки превращались в плоды. К вечеру он уже едва мог ходить под тяжестью спелых яблок, а налетевшие ночью вороны расклевали его до костей; шумел сад и по лисьим берегам селился август.

 

* * *

Звук тревоги неотличим от шороха, с каким рябой колдун-финн сдирает мох с дерева, что скорчилось на каменном берегу. А в заплечном мешке у него – штормы и ягоды-глаза; туман наползает на берег, в отчаянной вышине звезды и ветви. И словно затаило дыхание ночное море – словно стараясь вслушаться в звук ожидания: двое рыбаков в лодке без весел считают удары в днище.

 

* * *

От ударов дребезжит черепица на самой высокой башне; разбуженная птица вытягивает длинную шею посмотреть, что за шум там внизу: чугунное рыло вепря бьет в ворота (и те уже еле держатся на древних петлях), мечутся люди – иные из них полускрыты знаменами, как листьями подорожника, – смеются кони, горит смола.
Птица снова засыпает на гиацинтовых яйцах.

 

* * *

Шлем поверженного смялся от удара, и из щелей в забрале поползли дождевые черви; а после – смолкнет металлическое эхо, стихнет в дали топот копыт, и из утреннего леса придет боров – клыками сдирать кирасу, искать под ней, в комковатой земле, проросшие желуди.

 

* * *

Уже высеребрила опавшие листья двенадцатая луна, а некая госпожа Урокудзу все носила под сердцем плод; хлопья снега не таяли у нее на щеках, и злые языки говорили, что носит она не ребенка, но икру самого господина Тёдзамэ, канцлера осетровых.

 

* * *

«В Киото мастер каллиграфии был искусан ожившими иероглифами», – писали в газетах.

Перебирая ветвистыми лапками, расползались они по полу из сосновых досок; и вот одни принялись опрокидывать банки с тушью, другие – рвать бумагу, третьи – испражняться в рис, и все вместе – усиленно плодиться. Вскоре уже сплошной чернильной волной их полчище носилось по жилищу, снося бумажные ширмы, статуи Будды, выплескиваясь на улицу, где хрустели под башмаками прохожих – и расплывались на инее красными пятнами.

 

Из африканских песен

Что такое юность – это когда череп, перетянутый в отрочестве ремнем, еще не приобрел форму дыни. Или уже пробит кремневым отщепом. Изжелта-черная шкура на эбонитовой коже.

Приложишь ухо к груди с выступающими ребрами, услышишь затухающий ритм – ритм древнего города, построенного из золота и экскрементов, города, откуда вышли наши щедрые боги.

Так же пульсируют синие звезды, когда маленькая птица клюет бледно-красные волокна, застрявшие в зубах крокодила, и лепестки, сорванные ветром, осыпаются в черную воду.

Затухающий ритм сердца, завернутого в лист пальмы. Ритм, переходящий в тишину сотворения мира.

 

___________________________

tumblr_mq7nhj7JrP1s2nkc5o1_1280Гавриил Маркин род. в 1987 г. в Москве, окончил Московский городской педагогический университет. Публикации в журналах и альманахах «Воздух», «Белый ворон», «Акцент-2» (под псевдонимом Никанор Беглых), «Новая реальность» и др.

 

 

Реклама