Анна Акчурина

ЭТО МЫ…

зима

А. Акчурина. Рубеж (акварель, цветной карандаш, белила)

 

Срок

День пуст, как шкурка стрекозы,
смят жертвы панцирь бесполезный.
Так ты: рефлексии часы
разъяли ставень твой железный.
Раскрыт таинственный левкас —
а соты тронул ангел гноя.
Но нету света про запас —
как нет ковчега после Ноя.
Проказа времени горит
на лозах мраморов Пальмиры,
на сгибах шей кариатид.
Но полно; податью кумира
отдай пророческий статир —
и прах — земле идет земное.
И пусть пылает Альтаир
печатью хартии покоя.

 

Клинок. Символ веры отверженных

Клинок изъязвленный — патрицию смешон
в архаике своей стальной, немецкой,
лишенный гравировки и ножон,
и неуместный подле ясель детской.

Твоя судьба — печатью на груди
крепить стальной занозой — символ веры
в пустыне мертвой, в мраке эль-медин,
такого же как ты, легионера.

Срастись с его костями осью Игг,
быть стрелкой компаса в коловращенье мира,
покуда огненосный этот ринг
летит во тьму, игрушкою сатира.

Наемник верный, честь твоя не спит,
но часа ждет. …Так Кормчий среди бури,
чей лакмус неба неспроста горит
то пурпуром, то нежностью лазури.

 

Божьи мельницы

Мгла идет от кузни Аравийской,
хлынув горлом, лавой топит реи.
Суд Аксуму и пределам Тирским,
ярость гордым лозам Эритреи.

Где ключи, где корни тамариска,
рухнули твердыни без осады, —
под незрячим оком василиска.
…Жернова тихи, но нет пощады.

 

Крины

Наши жесты не встретятся,
мы прозрачны на свет.
В царстве пламенной вечности
места слабому нет.

Осыпаются линии,
веет смальты пыльца,
рустикальные лилии
в алых брызгах венца —

Мы лишь пели и грезили
в хрупкой славе своей, —
Правь терновые лезвия
среди мерзлых огней.

Да вершится мистерия,
вот мы, Ангел свинца,
в вечер царства Тиберия,
днесь ли, ввек, до конца.

 

Свинцовый дирижабль

      памяти Бориса Рыжего

Ворчит далекая гроза,
дырявя кровель скаты.
Гляди, горит стеклянный сад
в фольге зеленоватой.

Мы — беглецы… Неровен час…
А мы — на дне колодца,
где время позабыло нас,
сгустив эфир до оцта.

Но хочешь, мы раскроем холм —
и больше нет секрета, —
лишь обживает новый дом
осколок рваный света,

и вторит посвисту дрозда
трофейная гармошка.
Вот пуговица. Вот звезда.
Вот оспина на ложке.

Молчит таинственный улов,
и, письмами без даты,
под брюхом призрачных мостов
плывут аэростаты.

 

* * *

Горьковатая, острая, нежная,
растворенная ужасом гроз,
в брызгах камеди, в пряже орешника,
в фиолетовом треске стрекоз —

ускользаешь, родная, нездешняя,
обрывая заветный клубок…
И седая кликуша бесснежная
разбивает твой сказочный рог.

 

Обочина

Забубенное, сетуй-не сетуй,
где тут сладить — в штыки, да в раскол, —
ржавой ниткой шалавое лето
подшивает цветастый подол.

Жизнь теснится растрепанной книгой,
жадным плугом кромсает межу.
…И летит над зацветшею ригой
как над Нубией — бронзовый жук.

 

ave, caesar

«И отрет Бог всяку слезу с очей их, и смерти не будет уже.Ни плача, ни вопля, ни болезни. Ибо прежнее прошло.» Откр. 21.4-5.

Безгласным внятен дым: богам мила война.
Так пей хмельную гроздь — земли не жаль для дела.
Расходный материал приветствует тебя,
с неспешной прямотой шагнув в зрачок прицела.

Что этот теплый сок соленый на губах!
Лохмотья рук отрут росу с червленых впадин.
Прольются бездны нам. И зашумит наш прах.
И вновь займется жар в аортах виноградин.

__________________
* «Аve, caesar, morituri te salutant»

 

Rex

Я в домике — и смерть мне не страшна.
За пазухой, у Господа на ёлке.
Смотри, какая стала тишина.
Фольга Плеяд в руке — труха махорки.

…Ломать хребет. Переть против рожна.
Играть с судьбой в священные осколки.
А на кону… а Вечности цена —
Твой крик с креста — в расколотые створки.

 

Кембридж

Как пчел оттаявшие кельи
гудят монашьи корпуса.
И воскрешают дух мистерий
хоров и пашен голоса.

Мосты как литеры слепые
дробят свободную строку.
И жизнь сквозь киноварь латыни
целует в лоб, рванув чеку.

 

Малое

          «В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков.»

Обмелели жилы Ахерона;
тварное в самом себе не властно.

Слово — тёрном в огненной шпалере,
заусенцем в слитке медоноса,

ласточка, что в склепе известковом,
Цефеида в глиняной ладони —

неразлучны брение и тайна.
Зряче — сердце только. И довольно.

 

Новь

Что же в азиатской этой жути?
Алчет изуверства наша кровь.
А поет о вечности, о сути,
не о страсти — выжженная новь.

Для нее все свято, поправимо,
каждый воскресает по утру,
на распутьях ходят Серафимы,
прибирая к свету детвору.

 

ad vitam

Зреет у порога бытия
как необходимость, как мистерия,
жизни прозреваемое «я»,
лавы оголенная артерия.
Вот еще чуть-чуть — и рассечет
вакуум разверстый — бритва времени.
И бурля, ликуя, потечет
в горло праха, пузырясь по стремени,
жизни торжествующий поток,
растворяя косную материю,
воскрешая огненный уток
замысла… Спаленные империи
вырвут бытие из пасти тьмы.
Это мы… Впусти нас… Это мы.

______________________
* К жизни.

 

* * *

                                   «я — часть той силы, что вечно хочет зла…» Гете.

Кроишь империи, корчуя протомифы,
и месишь прах охрипших костных чаш.
Безносая весна под коркой тифа —
боль шахматных фигур — такая блажь.

Материки, стихии, царства, Вечность —
Ты заигрался в страшный наш союз.
А помнишь время: плоть сияла млечно
и странно бился в горле общий пульс?

Начистоту: нет правды без поступка.
Ты говоришь — а всё о пустяках.
В конечном счете Красота — уступка,
и в вечности моей не будет птах.

Искусство, доблесть, гуманизм бескожих,
их совесть… — в топку. Детство — атавизм.
И крылья, дарлинг, устарели тоже.
Как чувства. Или краски глупых линз,

что в окнах ваших так цвели чудесно,
когда к слезам еще клонился Бог.
Теперь шабаш! Чудовищное тесто,
разумный фарш, закончен старый торг.

 

Magnificat

Крен судьбы рвет галактики млечный хребет,
обнажая нутро, словно магния вспышкой.
И добитой вселенной горячечный бред
возвращает завет, как младенец — отрыжку.
Так незрячие пальцы могли бы отдать
голубое и синее — страшного неба,
что молчит, не давая себя разгадать.
Кто подал бы булыжник — просящему хлеба!
Но, видать, этот камень из сердца огня
очень нужен Строителю Вечного Дома.
И о спекшейся магме за кромкою дня
будут спорить Начала и Силы, и сонмы.

Очищающий ад.
Врет «magnificat» сталь,
сквозь безумный парад
напролом, вон из круга…
Распадается кадр
на куски. Плоть и гарь.
И молчат все страшней
херувимские трубы.

__________________________
«…для вас нужно молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла». Евр. 5:13-14

 

Волшебная гора

Как струнный ящик кипарисный
грозою полнится пролет,
когда с полдневным жаром систра
Алкеста голос свой сольет.

Чертя по яспису концами,
багряной ласточкой, стрела
дробит на звуки и мерцанья
твой плач — и рушится скала.

Бессильны кары и вериги,
и, сколько сумрак ни тягуч,
твои уста — уста Сиринги, —
лишь вскрой таинственный сургуч.

 

Цитадель

Стесненье духа, ступор, кутерьма,
крушение вселенского приятья.
Горит твоя блаженная тюрьма,
как ящерки скукоженное платье.

Всё позади. Земной оплот — труха,
так взломанная кровля океана.
…Теперь вздохнуть — и пусть трещат меха,
и — вечность раскрывается, как рана.

 

* * *

                                «трости надломленной не преломит…»

В рассудочных сетях, в подобье сна,
в томленье нескончаемой разлуки,
моя неразрешимая весна,
вместилище земной, напрасной муки,

чего ты ждешь от замкнутых небес,
теряя бездны — за подобьем звука,
пока дрожит беспомощный отвес
и отказали — видит небо — руки?

Ночь на ущербе: полая стена,
немая сфера, зыбкий свод печали;
смотри, какая стала тишина —
почти такая, как была вначале.

Чьи силы обреченному даны,
какая тайна в хрупкой этой стали?
Молчи, молчи. Всё ждет. И ромб луны
сквозь трещины змеится на эмали.

 

Авалон

Вот печаль из самых бесполезных:
вьюжит, дышит льдом — вино Кометы,
в хороводе огненного спектра
Ригель, Каф, и рдяный Бетельгейзе.

Что с того, что холст судьбы в порезах!
Звезд без счету и в утробе смертной.
Ночь идет, как слава — Призрак-крейсер,
а в петлице — ржавая Электра.

Всё в одну слепящую прореху:
медь… махра… кристаллы льда и страха…
Где печаль? Где тризна? Сыпь до верху:
не убудет, Gloria, от праха.

 

Nunc dimittis

Нам не дано играющих стихий,
мертвы — их не вдохнёт Любовь в лицо нам.
Но средь звенящей ледяной трухи
встает над бездной огненной Альцона.

Светила оживают, как стихи
пророчества, и литер их пунсоны —
как жар печи… Как слезные мехи,
трепещущие в горле Симеона.

 

Gaudeamus igitur

Из эмалевых лугов,
из зеркального Версаля,
из шафрановых стогов
и дымящих недр вокзальных,

из рассудочных камей
и бессвязных заклинаний —
соткан Тартар твой, Орфей.
Меж догадок и терзаний

как минёр ступаешь ты
по шагреневым квадратам,
прозревая мрак тщеты
сквозь античные цитаты.

Красота — приманка лжи,
яд — в чарующем фиале.
Что ж, салют вам, миражи
и стрекозы на эмали.

 

Атропос

Плавильня слюдяных стрекоз,
сургучный оттиск на гризайли, —
напрасно тысячью заноз
скрепляя ветхие вуали,
поет и прикрывает взор
багровой зрячей пятернёю, —
пока несет упрямый вздор
метель над мертвою стернёю,
и пеленает в крестоцвет
и шелк — стеклянную добычу.
Дрожит морозный свет комет
в пустом зрачке испугом птичьим.

 

Светлячок. Тема Франчески

Замкнут строй и по ржавому полю
катит волны людская река.
Всюду пепел. Пусти же на волю
из ладони — звезду светляка!

Ну, ослабь же распухшие пальцы,
не удерживай искру тепла:
видишь, тьма на свинцовые пяльца
уж хозяйской рукой налегла.

Вот: раскрылся немеркнущей точкой
в тусклой склере!.. Не бойся конца.
Хорошо быть любимою дочкой,
Ангел мой, у торговца-отца.

По хребту огненосной шпалеры*
пробегает свинцовая дрожь.
Тяжелы над Коцитом галеры.
Отпусти же им — черную ложь.

____________________________
* Франческа да Римини — дочь Гвидо да Полента, властителя Равенны и Червии (конец 13 века.)
* шпалера : 1. шеренга войск по сторонам пути следования кого-либо.
2. гобелен.

 

Опись

склянки
смола
алавастры (количеством — восемь)
пурпур и воск
черепки с затвердевшим пигментом
взломанный ларь
тонкостенные жерла ритонов
Сколы бесценного профиля — в нежных прожилках, с тонкой дрожащей улыбкой, —
чьи ноздри так жадно пьют невозвратность пьянящую…
дальше — асфальтовый кокон — вечный избыток состава!..
спекшихся стеблей пучок на груди
бирюза (сохранилась)

Мертвые львы, сторожащие ангелов мертвых.

 

За внешним

Нам символ медный застит глаз,
как солнца диск — державной пломбой.
Но под каррарою как раз
дымятся духа катакомбы.

Зияет Данта пустота
за тесным панцирем казенным
и лезет слепнем изо рта,
зудя о пользе чернозема.

Там ужас тлеет — вне зари,
там Беатриче тень слепая;
Аид над Августом царит
и червь его не угасает.

 

Тростник

Вскрой — гортань невнятных песен.
За порогом необъятным,
как кора, мне космос тесен,
камень слова — комом ватным.

Тростника незрелый колос
не берет тесак свинцовый…
Где живет Твой кроткий голос,
где Твой дом цветущий, Слово?

 

* * *

Эвксин — таинственный Сезам,
чей хмель по венам бродит трудно,
пока густеющий бальзам
разлит по узкогорлым будням.

Сбегая в жадный раструб сна,
в ритон звенящий тонкостенный,
нас сносит ранняя весна
в беспамятства покой священный…

 

к Жизни

Как многоярусная ёлка
под сводами, в пыльце смолистой, —
миры взирают вниз стооко
на замерзающую пристань…

О чернолаковых остовов
ахейских — звонкие триремы,
вас ждут иных стихий просторы,
небесных ребер теоремы.

Где злобы строй тяжеловесный,
где панцирь — тщетного забрала?
Довлеет — кротости небесной
и крон торжественных хорала,

довлеет — лествицы лучистой —
над прахом бесконечной тризны,
чтоб Жизнь иная воссияла
в груди земли, лишенной жизни.

 

Зимний Зодиак

Дохнула мгла, и стайка грудничков
в каракуль прячет слабенькие ножки,
и пригоршни зеленых светляков
клубком роятся над горбом сторожки.

Кристаллами подернутся леса
и мутные зацветшие окошки;
да Амалфея, окликая Пса,
нагнет свои серебряные рожки.

 

Трансцендентное

Как судный день, нашла на нас Зима,
на, осяжи, и только зубы стисни…
Вопрос не в том, что сумрак сменит — тьма,
а — здесь ли Ты, со мной — Податель жизни?..

Но есть иной, внутри меня мороз —
в себе самом ношу начаток смерти.
Стоит острее, может быть, вопрос:
С Тобой ли — я, иль мертвый — в круговерти?

______________________
* — за пределами мира

 

Из брения

         «Прорцы, сыне человеч…» Иезекииль

Скажи иначе — языком немого,
и языком играющих стихий, —
когда язык таинственного Бога
стал недоступен брению глухих.

Из мертвости хранилища пустого,
из тлеющей безгласия трухи… —
и становленья огненное Слово
врастет мечом в незрячие стихи.

 

__________________________

DSC_4004Анна Акчурина — родилась 7 сентября 1970 г. в Казани (там же получила профессию художника, там же крестилась)
С 1992 по 2012 год провела подле Троице-Сергиевой Лавры, в городе Сергиев Посад. В 2012 г. вернулась на родину.

Анна Акчурина — художник, педагог, иллюстратор, искусствовед, автор более 80 статей по искусству и проблемам культурологии. Печаталась в журналах «Аргамак», «Талант», «Казань», «Эхо Шахтинских прогулок», «Бег», «Вестник» (Союз художников России в Татарстане), и других изданиях. Статьи выходили на русском, татарском, немецком языках., были включены в книги и каталоги. В 2014 г. в «Издательстве Сергея Бузукина» вышел томик стихотворений «Страж» с иллюстрациями автора. В 2015 г Анна Акчурина стала лауреатом поэтического фестиваля «Галактика любви», посвященного памяти Вероники Тушновой (номинация «Поэзия»). Цикл стихотворений включен в сборник «Во имя жизни» 2015 г. (изданный организаторами ежегодного творческого фестиваля, проходящий в г. Алатырь). Стихотворения в разные годы печатались в журналах «Бег», «Талант», «Идель» и других. Живопись и графика Анны Акчуриной регулярно экспонируются на выставках в Казани и Сергиевом Посаде, работа «Рубеж» включена в каталог «ИДЕЛЬ-АРТ» 2014 г.