Надя Делаланд

НИЧЕГО НЕ ПРОЙДЁТ

 

***
Между нами много воздуха и воды,
времени, расстояния, скорости света,
снега, людей, деревьев, чужой беды,
жизни и смерти.
Рук не хватает, и я отпускаю из
самую мысль, что это преодолимо,
я понимаю – нельзя говорить вернись
самым любимым.
Можно прощать, попрощаться, чуть постоять
вслед уходящему, лучше успеть до ночи,
все, что попросишь, милый мой, жизнь моя,
все, что захочешь,
на – раскрываю ладошку – бери, дарю
все, чем владею, так делают все, кто любит,
первому встречному мытарю-январю,
пусть так и будет.

 

***
горчит и щиплет хвойная
тенистая иссиняя
ложись в нее покойная
красивая бессильная
навыворот всей слизистой
желудка легких пористой
живой была капризною
а умерла и вскорости
багульником и ягелем
сквозь проросла тихонечко
и кроткая и наглая
и колешься и хочешься
но в шар резной и яростный
сияющий шагнувшая
без старости пожалуйста
под мышкою с игрушкою
не страшно только радостно
электризуйтесь волосы
глаза горите разные
перегорите полностью

 

***
Снятся лестницы без перил,
этажи в незнакомом ДК,
ты откуда-то издалека
со спины вон того старика
между женщин, и я изнутри.
Я хожу (этажи, этажи)
почему-то в халате таком,
как был в детстве, давно, с пояском,
где бы снять его, чтобы тайком,
все несносно, особенно жизнь.
Расскажи мне рецепт разлюбви,
я записываю. Надо взбить
полстакана сухих разлюбить
с чайной ложкой не может же быть,
пить все время, травить и травить
до тех пор, как не станет легко
презирать и себя, и того,
кто еще непотребно живой.
Напои же отравой его,
капни в утреннее молоко.

 

***

Марине Гарбер

По голой ветке гладит дерево
стремительно и тянет в облако,
закрой глаза, тут много серого,
закатного, так пахнет обморок.
Кругами зябкими простуженно
шагает – длинный и невидимый,
теряю женственность и мужество,
сморкаюсь, пробую обидеться,
смеюсь. Над озером склоняются
несуществующие ветрено
и отражаются из жалости,
перебирают дробно ветками,
живые, маленькие, сонные
молчат мне в воду незначительно,
на ручки просятся и, собственно,
усыновляются. Молчи теперь
об этом озере с сиротами,
раздетыми и монолитными,
о тех тропинках с поворотами
на юг под выцветшими липами,
под выпившими и поющими,
качающимися и стаей
летящими, поправ имущество,
листвы недвижимость оставив.

 

***

Е.С.

Луч на ходу считает меня сквозь прутья
тонкой решетки, прозрачен и невесом,
солнечно так целует мне лоб, висок,
нос, подбородок, веко, ладонь, носок
правого сапога, капюшон от куртки.
Если бежать быстрее, мелькать рябей,
быстро дышать, поверхностно и смешливо,
чувствуешь, как колотится слева символ
страсти и нежности, пробуя быть счастливым
солнцу,  деревьям, воздуху и себе.

 

***
жесть отчаянья жисть ничего ты не смыслишь в финалах
но купаясь в фонтане в какой-нибудь день вдв
поднимаешь со дна эту мелочь и в джинсах усталых
оседаешь под деревом – так вот правее кривей
хорошо и тогда и когда и тогда разверзаясь
пасть расхлябанных туч в луч коснется небритой щеки
улыбаясь всему тишины еле слышная завязь
набухает внутри и подрагивают уголки

 

***
В остановившемся  хронотопе (благо, что солнечный день)
собственным персонажем лежу на паласе с кошкой.
Ты мне не автор больше. Где тебя? Где?
Вот и меня осталось в тебе немножко.
Скоро закончимся вовсе, и выйдя в сад,
сделаем осень в сияющей пантомиме –
мертвые листья, тихие голоса,
солнечный свет, летящий куда-то мимо…
Воздуха не хватает, а он – везде
(нет, — забегая вперед на чужую строчку, —
нет), невозможно дыханье держать в узде,
просто уходит к другому, уже не хочет.
Осень хорошая. Очень. Немного смерть.
Прошлая – жизнь. Засыпаю в летучий Витебск,
вздрагиваю, просыпаюсь. Смешно не сметь
руку поднять – извините, а можно выйти?
Ты меня ранил, ранил. Почти убил.
Можешь поставить птичку, корабль тонет.
Чайка на мачте дремлет под писк мобил.
Хронос утоп, каждый каждым неверно понят.

 

***
а лицо опускаю под воду
бэ иду затрудненно и пульс
затухает цэ по небу бродит
повторяя меня наизусть
рассусолив бумажные крылья
самолетика держит во рту
весь сентябрь поливает и мылит
ширину его и высоту
ничего что я выросла старой
у потертых балеток инсульт
так бывает чтоб сразу у пары
выключатель сработал в лесу
что-то сдохло и вот по верхушкам
скачет артериально туман
на носочках пакует кукушка
время ямбом и эти дома
это дерево эта дорога
эти листья твои этот дождь
можешь трогать не может не трогать
все пройдет ничего не пройдет

 

***

и вот на тебе – рецидив
нежности повредив
в разуме предохра-
нители (хрип и храп
радио белый бред
рацио на одре)
слушаю – голоса
чувствую в волосах
волны передаю
импульсы вся роюсь
точками и тире:
жить нельзя умереть

 

Дом

1.
А.П.
мы могли бы в домике деревянном
в старой русе какой-нибудь где крапива
и малина созданы друг для друга
мы могли бы но никогда не сможем
я смотрела бы просто что ты я знала
бы что ты что рядом что все в порядке
что на грядке и время бы растворялось
в небывалой заводи от полива
в тополином смехе в лучах и каплях
и улитках нежных слезоточивых
я тебя и так бы но так сильнее
как умеют волны в часы прилива
чтобы теплый ты чтобы молчаливый
в них входил и плыл и ловил губами
мелких волн соски световые руки
доплывал и навзничь ко дну спускался
и в ушах звенело бы так смертельно
а потом бы мы возвращались в домик
ты сидел бы глядя на робкий гравий
сквозь меня
почти меня ощущая
угощая воздух меня малиной
2.
я была бы воздухом и водой
ты меня дышал бы и пил и свет
излучал во сне потому что дом
где тепло и не наступает смерть
ты был дом и свет я глоток и вдох
мы б лежали молча прижавшись к
между нами вырос бы добрый бог
сочиняющий через нас стихи
и иначе быть просто не могло
ты мой дом и свет ты мой свет и дом
из окошка видно я за углом
снег не ем
стою
говорю «идем»

 

***
ласкательным лучом по зеркалам
расчерчивая план захвата спящих
воскресный день – чуть тронутый пьянящий
растет под домом спит из-за угла
сосновый хвост и кто-то пишет фугу
по памяти и все еще во сне
поэтому так глуховато мне
так на ухо улыбчиво и туго
у фуги нет ни роста ни лица
она – летучий призрак кентервиля
а может быть отца и брата Вилли
а может быть ни брата ни отца
бормочется как два часа назад
где все еще вчера и можно встретить
себя в окне в потустороннем детстве
и с двух сторон смотреть себе в глаза

 

Систолические напевы
1.
Закрытие глаз и пространство наполнится сном,
безмолвными звуками, то, что не слышишь, а знаешь
и рот открываешь, всплываешь почти невесом
к поверхности этой мелодии и прорастаешь.
Напев систолический в тонкую ветку войдет
плетущихся синих созвучий на кисти прозрачной,
морское прихлынет, тебя у меня украдет,
случайно и с умыслом кражу письмом обозначив.
Я руку разжала, держать – это самое зло,
плыви же, ударно и струнно, карабкайся выше,
воркуйся в решетку, покинь сизокрыло сизо
груди (как ты здесь очутился? не слышишь… не слышу…).
Но главное звук, постепенная смесь волновых
ударов о гравий мельчащего почерка ночью.
Сейчас все пройдет, все проходит, что ходит на вы,
нельзя сокращать, невозможно, куда уж короче.
Сжимается сердце, плюя тепловатую кровь
сквозь выбитый зуб, отступая, роняя заточку,
шепча «пошутило», какая такая морковь?
Охотник-охотник…ну что ж ты от зайца – по кочкам?..
2.
оранжевый раствор оконного тепла
рассохшиеся дни скрипучие и в крошках
окошко распахнув на подоконник плачь
снимай с себя лицо пускай сороконожкой
по раме торопись спеши его сбежать
растаскивай цветок на миллионы нитей
хотя бы напиши – те что вам очень жаль
что я его сняла хотя бы напиши – те
3.
Шум в ушах (шум в ушах), ватный обморок и западня
зазеркалья, хранящего запись на гибких волокнах,
там, где смертная слева бормочет о вечном фигня,
отдаваясь ямбическим метром во всем околотке,
где пульсирует воздух, пытаясь попутно срастись
с просодическим гулом сердечности – там одиноко,
где улитки ползут, оставляя блестящую слизь
перевода на все языки, там бессмысленны строки.
Ничего не попишешь, попробуешь, но ничего
не попишешь – тягаться бессмысленно и беспощадно,
я сдаюсь, отдаю на хранение свой речевой
аппарат глуховой той песочнице с детской площадки.
Закопай его, девочка, пасочку с ним испеки,
никакого другого теперь не найдется в нем проку,
все слова невозможны и сами себе далеки,
улыбайся, енот, отправляйся к пруду за осокой.
4.
Хорошо, я постою в сторонке,
покурю в специально отведенном
месте, никого не покороблю
идиотской ласковой любовью.
Ничего, я справлюсь – помоги мне
только так: скажи, что не заметил
лихорадца старческой ангины –
колотун мой праздничен и светел.
В это не играют – понарошку
можно только жить, а не влюбляться.
Больно, глупо, ничего хорошего,
лучше переждать – поздняк метацца –
приступ совпадения с мелодией,
это здесь, когда наносишь рану,
видишь кровь и понимаешь логику
сна и жизни маленькую странность.

 

***
Весь мой клад – неведомый и странный,
передачу от Тебя – Тебе,
сквозь себя, как будто через рану,
как ворота смотрят на барана
ничего не понимаю, бе-е-е.
Будь во мне, руководи работой,
я не догоняю, что к чему,
в слепоте нащупываю «вот он»,
муравьем несу его по воле
и по разуменью Твоему.
У весны особенная жалость
на ничтожность жизни попенять,
знаю – знаешь, все, что мне осталось
попросить (и сердце сразу сжалось)
будь со мной, не оставляй меня.

 

***
Слова еще не найдены, они
пока звенят невнятным ореолом,
проводят по губам и альвеолам
тем языком рассеянным, в котором
так многозначно до сих пор «Верни».
Но важно уловить и пригвоздить,
назвать и посмотреть, как будет биться
живое слово, испаряя лица,
в которых я пыталась отразиться,
но матово шептали «не пизди»,
отталкивали, били по сусалам,
плевались, улыбались зло, и вот,
слегка помедлив, ранили в живот,
потом сплясали польку и гавот,
но ничего с того не написалось.
Слова еще не найдены. Без них
нах невозможно вдох тебе и выдох,
не ляжешь, и не сядешь, и не выйдешь
на воздух, не поймешь и не увидишь,
по ком звенит.

 

______________________________

Делаланд   Надя ДЕЛАЛАНД. Поэт, арт-терапевт, кандидат филологических наук (сейчас работает над докторской диссертацией о воздействии поэзии на сознание). Автор многочисленных поэтических книг и публикаций в периодике («Арион», «Дружба народов», «Нева», «Новая юность», «Литературная учёба», «Вопросы литературы», «Футурум-арт», «Зинзивер» и других изданий), лауреат различных литературных фестивалей и конкурсов (Чемпионат Балтии по русской поэзии (Рига, 2016), национальной премии «Поэт года» в основной номинации (Москва, 2014) «Вечерние стихи» (Москва, 2014), «Волошинский конкурс (интернет-голосование)», Гран-при международного поэтического конкурса «Дорога к Храму» (Иерусалим, 2014) и ряда других). Ведёт литературное объединение при библиотеке имени А. А Ахматовой. Куратор литературных мероприятий.