ирина вакуленко

Ш ЕРШАВЫМ ЯЗЫКОМ

 

вечером

Покидает свет зеркала ледяных полян.
Темнота сгустится, у тёплой градирни ляжет.
Дымный лев, из трубы растущий, пока румян.
Вороньё крикливое реет, как хлопья сажи.
Вот звезды коснулся ажурной стрелою кран,
Отдыхать пора. Только сердце за час до ночи
Превратилось в лису и бьётся, грызёт капкан.
Хочет жить лиса, полонённою быть не хочет.

 

каменная баба

Синтия Стоун приходит на берег моря.
В воду садится, юбок не подобрав.
— Отче, ещё десять жизней Тебе спроворю,
Только верни мне мужа. Ты был неправ.
— Синтия, мне непонятны твои упрёки.
Я ли, ответь, на землю войну привёл?
Женщина мокрой рукой вытирает щёки.
Серые волны колышут её подол.
— Отче, с Тобой мы детишек моих растили,
Имя Твоё они научились чтить.
Это не я на землю войну впустила.
Кроме Тебя — кого мне ещё просить?
— Всё это так. Но знай, что пропавших списки
Вьются и вьются, мне больно от их длины.
Слово даю, что будет однажды сыскан
Муж твой, дитя. Скажи: терпелива ты?
Камень бывает — морская вода бессильна.
Пусть раз за разом, годами наотмашь бьёт.
Душу солдата (записан как Стоун Вильям)
Ищет Господь. А Синтия молча ждёт.

 

сверху

Притворяться уснувшей отарой легко облакам,
Или теплою шапкой чабанской, белей молока,
Что ещё большевата, сползает (подарок отца),
Норовя Ибордагу закрыть половину лица.
И не тесно внизу колоссальным прохладным теням —
Словно чьи-то подолы бесшумно скользят по камням,
По дороге — а там остывает разлитый мазут,
Теплоухие ослики мелкую свёклу везут.
Быть собою легко, с опостылевшей тяжестью врозь,
Коль тугой синевою внезапно прохватит насквозь,
Осенит и наполнит: всегда было можно, прими —
Овцам в небе пастись, а ветрам становиться людьми.

 

на дорожку

Ветер, ночь. Перекрёстки светлы и пусты.
У теней вырастают сорочьи хвосты.
А в квартире Анхелики стоя уснул
Крепдешиновым платьем покинутый стул,
Да ещё, сохраняя обыденный вид,
Беспризорная лампа горит и горит:
Повторяет, продляет заботливо ложь
Для чужих, для того, кто был в дом этот вхож,
Для отеля напротив с огнями во лбу,
Для пьянчуги в мясном автономном гробу —
Чтоб никто не подглядывал и не мешал,
И не смел в беззащитный затылок дышать,
Чтоб могла уходящая, выключив речь,
Потихоньку сырые дворы пересечь.

 

картинка

За элеватором так пахло макаронами,
Что мне привиделось почти как наяву:
Пришли титаны и рожков сварили тонны две,
На всю сбежавшую из Тартара братву.
Людская смена по углам рассредоточилась,
Технолог заперся и думает: «Ох, мать!»
А у пришельцев лица вовсе и не склочные…
Ну почему я не умею рисовать?

 

предосеннее

Совсем лягушки замолчали,
Подсохло мелкое болото,
И стало слышно, как ночами
Листва готовится к отлёту.
Всего отчётливее шёпот,
И протестующий и гневный,
Там, где похолодевший локоть
Фонарь заносит над пельменной,
Где ветер с шорохом и хрустом,
Руками, пахнущими глиной,
Перебирает звёздный мусор
В остывшей гуще тополиной.

 

про кота

Уродился апрель — тягомотина, маета.
Понаехали гости бы, или кота бы в дом.
У меня в прошлой жизни были ведь три кота,
До сих пор почему-то в этой ни одного.
Самый главный в угольной куче весь день лежал,
Ночью спать ко мне на подушку упрямо лез.
Подстрелили второго, и третий, увы, пропал:
Сиганул, дурак, с вездехода однажды в лес.
Первый лучшим был. Представь: рассвело едва,
Половина пятого, дождик снаружи льёт,
И в мурлычущей шапке обритая голова,
И шершавый язык вылизывает её.

 

тёмное

А.
Потихоньку в зените колодец висит смотровой —
Новолуние. Мирно погасли высотные «свечи».
Ты голодные спазмы на крыше запил синевой,
И соринку звезды унесло в капилляры предплечья.
Приживётся не сразу она, станет жечь и колоть,
Ниже локтя ночами светиться, покой отнимая —
Береги, утешай. Ничего так себе окорот:
Вместо целого неба какая-то темень сырая.

 

процесс

Человек с опухшим, заросшим до глаз лицом
Ковыляет по снегу, шатаясь, мыча гундосо.
Вот с трудом одолел разрушенное крыльцо,
В дом заходит, куда участковый не сунул носа.
Как дохлятину, пнёт с пути своего матрас,
Возле бывшей печки нашарит в полу кольцо
Непослушными пальцами, и откроет в подполье лаз.
Превратится, сойдя туда, в одного из нас.

 

тихо

— Что это сбоку, мельком, едва-едва:
Будто бы платье, фонарики-рукава?
— Что ни привидится после такого дня?
(ближе подступишь — кому на себя пенять,
львиное сердце, крестник семи фортун…)

Тайна моя, как синий огонь во рту
Девочки, — проходи не взглянув, сумей —
Стоящей под клёном там, где всего темней.

 

праздное

Над погасшим двором, в густеющей синеве
Проплывает фонарь бумажный, внутри — свеча.
Я курю, и пила бы кофе (ответь, ответь),
Но железная кружка пока ещё горяча.
Если пальцы спрятать в рукав и держать её,
Можно пар хотя бы вдохнуть — можжевельник, мята.
Вот, губу обожгла, балда, житие моё.
Да ещё телефон завис и молчит, проклятый.

 

казахстанское

Всё равно, или ты устал — так лежи и спи.
Кочевых созвездий снижается хоровод.
Раскалённый поезд несётся в ночной степи,
Хвостовым вагоном от радости поддаёт.
Скачут яблоки в жёлтой сумке отпускника.
Захлебнулась волей — не выпить глазами мглу,
Край оконной рамы бьётся в моих руках.
Подстаканник тихо слоняется по столу.

 

опять сказка

Ветру-отцу ледяные точить ножи,
Матери-ветру просеивать зёрна кварца.
Ездить во тьме по ущельям убийце лжи
То на коне вороном, то на снежном барсе.
Над облаками, послав скакуна в намёт,
Вдоль глубины, что за годы река промыла,
Мчится она — и на поясе нож поёт.
Чёрные ели щетинятся у обрыва.
Ведомо всем, кто живёт с ней в одних горах:
Ночи безлунные — стоит ли шляться сдуру?
Спешится рядом. Не глядя на кровь и страх,
Снимет личину приросшую, словно шкуру.
А у ветров отродясь не бывает кож,
Всё равно кто из них старше там, кто моложе.
Сшиблись над гребнем, и первым зачали — нож.
Ту, для кого запевает он — часом позже.

 

почвенное

Вот, пришлось, потому что полгода зима,
На горящем торфянике строить дома,
Жить, как дышится. По мазохисту и боль,
По общине и майсы.
Мы в условии этой задачи равны.
А горит — почитай, что с гражданской войны,
То слабее, то жарче. Хоть лопни повдоль,
Хоть всем миром покайся.

Межсезонье. Холодная жирная грязь.
Хвост поднимешь — носяра туканский увяз,
Если сам от хворобы недавно зашит —
Ыч, соседушка вкепал.
Не узнаешь, пока продолжается блиц
В темноте, при отсутствии личных границ:
Часовой механизм под рукою стучит,
Или прадеда пепел.

 

маленькая городская пастораль

Однажды ночью летнею, короткой —
В такую лень дойти до полки книжной —
Взбесились кабыздохи околотка,
Истерика их слышалась всё ближе.
Почтамтская во мраке утопала,
Луна висела жёлтая, как репа.
Под окнами вдруг что-то пробежало,
Порыкивая тихо, но свирепо.

 

пустыня-ночь

О теми сотовой скальной лучше бы в среднем роде.
Оттуда в полночь наружу чокнутый фанг выходит.
Похож на сваю, снимает шляпу, спина прямая.
Собою накрепко две пустыни соединяет:
«В часах песочных искать напрасно воды и хлеба.
Я перешеек, в меня стекает ночное небо,
Сыпучим кварцем ложится в холод прозрачной колбы,
А на исходе звездой последней ударит по лбу —
Поставит точку, на ней закончится мир понятный.
Я это делаю, чтобы время пошло обратно.»

 

про Настю

тут пропущенное вряд ли наверстать
были две полу-попытки вот и всё
ходит к Насте косяками скотота
малой ложки мимо рта не пронесёт
хватит чёртовы трагедии душить
книксен-шмиксен и с овцы паршивой клок
чем кобениться пора как люди жить
благодарность кстати тоже не порок
образумься наливай гостям чайку
дипломатия по-взрослому не мёд
вырвет Настя из беды своей чеку
и в огонь чужие денежки швырнёт

 

немного танца

С высоты эстакады
Виден медленный город.
Признак новой блокады —
Лютый сенсорный голод,
Цветовая бескормица,
Прель картофельных трюмов,
Где на юность охотятся
Духи быта угрюмого.
Но сместив траекторию
Перелётной фанеры,
Как Виктор и Виктория,
Двое равных партнёров
Сдали всё-таки норму
И танцуют публично:
Созидающий форму
С Отсекающей лишнее.

 

мимо

Кошка трогает в луже облако грозовое.
С полным пакетом, с надеждой давно пустою
Мимо иду (всё сделано) и улыбаюсь глупо.
Небо над Моховой выгнуто, словно лупа.
Лужи, песок, общаги панельные, дни простые.
Любят меня коты и гопники моховские,
Мимо иду с пакетом, ива цветёт богато.
У магазина — пиво, расслабленные ребята
Приветливо машут к празднику вымытыми руками,
Белыми рукавами, лиловыми пиджаками.

 

полуявь

В очередной раз глупо онемев,
От скуки в полчетвёртого проснёшься,
Из кожи тихо вылезешь на крышу,
Своё задёрнув за собой. А там
Чужие листья длинные остры,
Тепло и сухо. Вполнакала светят
Луны мелкокалиберной две трети
Над лабиринтом рыночным пустым.

Мешает, хоть не может уколоть,
Брелочная, с углами, неприятность,
Как будто за подкладку провалилась —
И силишься на ощупь угадать:
Такой полу-супружеский должок?
Обломанная тусклая печалька,
Как мандарина высохшая долька?
О долгострое память — бурый шлак?
Ты просто дрянь какую-то нашла,
По детской отщепенческой привычке,
Да прикарманила.

 

ей

Говорю: давно могла обрасти корой,
Изойти на пену, плыть, как пустой казан.
Хорошо, что ты пристрастно следишь за мной,
Я люблю твои серебряные глаза.
Потому навылет каждый вечерний дом,
Заводская копоть, в сумерках звон пилы,
Берега, покрытые кованым белым льдом,
На восходе сосен розовые стволы.
Полдень. Вербы пчелиный цвет невесом и тих,
Но собака щенная в небо глядит, скуля.
Ты и так в проёмах сотни дверей моих.
Не проси о той, что заперта для тебя.

 

мутное

Ночь пахнула кислым, отбухал мат,
И уже не воздух — живая грязь,
И приходит девочка-сурикат
Посидеть на пятках не шевелясь.
О тебе заранее бы узнать,
Я тогда взяла бы с собой кольцо
И заколку — волосы подобрать.
Я не вижу, что у тебя с лицом.
За побелкой — кто, мужики? Шпана?
Ну, пойдём наружу — не тронь детей —
Посмотреть, как низко висит луна —
Освещённый камень пустой во тьме.
В январе вернусь (что ни вдох, то боль),
Привезу подарков недорогих:
Сапоги — дойдёшь до луны любой,
За колечко выкупишься у них.

 

синева

Столько неба, что не хватает лодки.
Ёшкин кот, не стой ты с такими щами!
Оттолкнусь от тени своей короткой,
Затоптав окурок в ней на прощанье.
Корабли сперва по ветрам ходили,
По клыкам январским, по бездне мая —
А ещё, не смейся, они любили.
Ну и лодки тоже, конечно, были,
Где-то здесь осталась одна такая.

 

монолог

У блуждающих звёзд, говорили, характер крутой.
Загляни как-нибудь, и узнаешь — теперь я другая:
К заржавевшим воротам хожу говорить с темнотой,
Никого не боюсь и сама никого не пугаю.
Спит капуста на грядках, спит в кухонном ящике сталь,
И ветла, навалившись на чёрный сарай, задремала.
Ничего, что огонь был и щёлоки едкие. Жаль,
Что смертельная рана смертельным оружием стала.
Но давай… иногда остаётся ружьё на стене.
Полвторого, туман, исчезают межи и границы.
Пусть хорошее пастбище овцы увидят во сне,
Пусть усталым чудовищам новое небо приснится.

 

окно открыто

Рассерженно гудели провода.
Текла в трубе холодная вода.
У техникума, в угольной тени
Переливались жёлтые огни —
В тени, уже протёршейся до дыр.
Ночь обернулась миллионом жвал:
Артачился меняющийся мир,
Единым становиться не желал —
Зарницы, посторонние шумы.
От хаоса утаивая «мы»
Во рту, как в раскалившейся печи,
Бегом принёс он лампу и включил —
Навстречу вышло дерево из тьмы.

 

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

И,ВАКУЛЕНКО Ирина ВАКУЛЕНКО (1979). Родилась в посёлке Нижний Куранах Якутской АССР. В свободное время занимается поиском красоты и новых впечатлений. Любит слушать музыку, фотографировать, бродить по городу и его окрестностям. Иногда путешествует. Когда сходит снег, наслаждается острым велосипедизмом. Много читает и немного пишет. Живёт в Благовещенске (Амурская область). Стихи публиковались в ж. «Homo Legens».

 

Реклама