дэмиэн винсачи

ОБЛАКА ПОД РАССТРЕЛОМ

 

Эль-Мирадор

Древние города-воины
Погибли в предательских объятиях леса
Но умельцы пришли сюда
И расчистили мертвые площади
Сдернули зеленый покров
С жарких сухих тел
Каменных храмов

Местный люд
Трудится где-то внизу
За ветвями
А сынки севера, захватчики запада
Толпятся на обзорных площадках

В едва косящих глазах моего проводника
Даже не сто
А тысяча с лишним лет одиночества
У него четыре конкистадорских имени
И одно потайное

Я невпопад спрашиваю его о том
Как погибла эта цивилизация
И вдруг вижу
Как лицо его опаляется красным
По скулам бегут синие полосы
Исчезает одежда с плеч
А рука сжимает обсидиановый кинжал
Он спокойно надвигается на меня
А за спиной его расправляет крылья
Внезапно налетевшая птица бури
В воздухе пахнет
Не открытым еще электричеством
Темными становятся джунгли
Я оступаюсь на камне
Навсегда покрасневшем от крови

Я стою на самом краю лестницы без ступеней
По которой сбрасывали принесенных в жертву
Небо раскалывается на две части
Мой незнакомец подходит ко мне еще ближе
И упирается ладонью мне в грудь
Я чувствую нарастающую силу
Готовую столкнуть меня далеко вниз

Он говорит не по-английски
Не по-испански
Но я все равно понимаю
«Их погубила засуха».

Небо над нами взрывается диким ливнем.

 

Ay dios mio

истеричная жилка на шее
глаза глубоко влажны
так что ими можно споить новичка до смерти
шлейф краденого аромата вместо тени
надо же, до чего ж ты живой
только, кажется, смерть уже давно сыграла с тобой в кости
просыпаешься в гамме нуар
а всем врешь, будто встаешь в полдень
у тебя на родине все бедны и смелы
зато крутят самые дорогие сигары
ты кутаешь новых незнакомок в бархат
но это просто тембр твоего голоса
как искрится, ay dios mio,
на смуглой коже звездная пыль
беззаботно выдернутый седой волос
оседает на тяжелом ворсе ковра
ты напиваешься так
что оказываешься заточен внутри калейдоскопа
и вокруг — гирлянды лиц
все более и более незнакомых
льнешь к чужой коже
сладострастной заразой
да спрячь ты уже свои улыбчивые жемчуга
не даст она тебе
потому что это
все равно что принять ванну
из прогорклого масла
и дни кружатся дальше
и грехи нанизываются на скрипящую нить
как бусины четок
змей, пожирающий свой собственный хвост
затягивается вокруг твоей шеи
это гаррота
в истерике бьется голубая жилка
пьяняще влажны перед смертью глаза
прости
за твою душу мне жалко и пары песо.

 

Экшн!

Я хочу дешевого фильма
На который едва удастся наскрести денег
Краденая техника
Заброшенный склад
Какого-то хрена охраняемый
Парой бешеных псин
Глухая калечная ночь
И дохлый радиатор в углу
Команда с глазами
Горящими от недосыпания
И вдруг энтузиазма
И режиссер-садист
Со своим раскатистым «Экшн!»

И я, в кожанке с чужого плеча
С муляжом пистолета
Выжидаю в неверной тени

Против не то чтобы человека
А лязга наручников
И железной буквы закона
Да, он и вправду слепой
И поэтому носит поддельные рэй-бэны

Схватка в промозглом переулке
Едва не раскроили череп заснувшему там бомжу
Из моего кармана выпадает будущая улика
У одного из нас, как привет из прошлого
Фантом восточного акцента
Другой чист, как искупанный и приодетый покойник
Застегнут наглухо
Ни кольца, ни цепочки
Идеально открытый лоб
Бесит

Провернуть нож между ребер
Чиркнуть лезвием по глазам
Нет
Это мелко
Надо драться голыми руками
Пока не покроешься кровью
Как второй несмываемой кожей
Размазать по асфальту
Как жертву мототрагедии
Там, где на лоб легла первая морщина
Разбить кирпич

Вот тогда и наступит анархия
Когда падет этот
Последний столб
И я сплевываю на пол
Как хорохорящийся ковбой

Но садюга
Но эта падла, забравшаяся выше всех
Орет в рупор: «Снято!»
И у меня бессильно опускаются руки
А тот, второй
Вдруг становится человеком
Я бы сгреб его в охапку и утащил в этот фильм
А наглецу заклеил бы рот
Чтобы не слышать этого «Снято!»
И чтобы все знали: нам не дожить до рассвета
И переплавили – кто Касио, а кто Ролекс –
На красиво свистящие пули.

 

American couple

не сплевывай на пол
ты же не ковбой
знай свое место
я швырнул эти слова тебе в лицо
вместе с чаевыми в два цента – на стол
как, мол, хорошо
будет смотреться твое платье на полу моей спальни
фраза заезженная, как моя старая коняга
но ты взблеснула зубами, всколыхнула бедрами и пошла
так что теперь не жалуйся
я не дам тебе подохнуть от жажды
запрокидывай голову

эти твои орудия мести
по ночам я слышу
как ты отпускаешь ногти
а потом втихаря затачиваешь их
домашняя кошка так хочет показаться дикой
и иногда я не уверен
убить меня ты хочешь или завести
на фига тебе румяна – ты уже раскраснелась от негодования
что? в церковь в воскресенье? рехнулась
вот он, мой алтарь
а ну расстегивай

ну-ну, погуливаешь
уж слишком непринужденно ты прихорашиваешься перед зеркалом
уж слишком сильно от тебя разит чужим потом
прикончить мальчугана? за что?
вы уже друг друга наказали
и пусть твои мальчики остаются тебе на сладкое
а сейчас будет мясо
только я могу поджарить тебя вживую
и пустить ровно столько крови, чтобы ты не откинулась
и тогда ты перестаешь считать трещины на потолке
и начинаешь хоть что-то чувствовать
на твой крик за окном отвечает какая-то псина
ты всегда всхлипываешь
натягивая одежду обратно
тогда почему же в каждом твоем приглушенном «скотина»
так и сквозит «люблю»?

 

Облака под расстрелом

 Я люблю свою страну
Она такая красивая
Ведь из каждой подворотни
С каждого облупленного билборда
С каждой одиноко стоящей стены разбомбленного здания
На меня смотрит твое лицо

А у меня в кармане одна купюра на пять нулей
С отпечатанными на ней пейзажами и геометрическими фигурами
Запрет на изображение лиц
Ты проигнорировал
И вот очередной смертный грех
Легкой пылинкой ложится на твои плечи

К чему тебе тот рай
Жалкая подачка
Скромная вилла с ограниченным штатом прислужниц
Когда ты можешь купить и продать кого захочешь
А главная твоя заложница
Это сама родина

Раскинулась на обожженных холмах
Покоренная и безмолвная
Пусть всхлипывают пересохшие реки
Пусть ее столица из бледно-желтого камня
И фанерных надстроек
Нет-нет да и воспалится мятежом
Она покорится тебе снова
И кончит под дулом пистолета

Похмелившись с утра
Молишься богу как равному
Сердце твое обито дорогими тканями
И потому никто не слышит, как оно стучит

И даже когда высшие силы
Сгоняют в небе облака
Чтобы хоть там
Не за клубящимися кучевыми громадами
А за парой жидких тучек
Посовещаться о твоем будущем
Ты приказываешь расстрелять их
Ведь сегодня тебе держать речь перед народом

И я приду, как и многие другие
Закрыв лицо платком
Приду признаваться в любви
К ней, обесчещенной и прекрасной
Замученной, оглохшей и ослепшей
Но еще сохранившей способность
Извиваться в необъяснимом экстазе

Моя страна красивее всех
Я подмигиваю твоему портрету на стене тюрьмы
И моя короткая тень ненадолго исчезает с асфальта
Унесенная сбежавшим облаком.

 

Мертвые раковины

мертвые раковины поют

ласкают усталый слух
зыбкой ложью о море
пока я лежу в сепии
на пустоши
среди плутониевых трав

враг отдыхает по левую руку
он не мертв
просто потому, что не жил никогда
это машина

солнце нехотя подает признаки жизни
прибой облаков
сбит в оранжево
в ржаво-белую пену

по металлическому склону
ползет новое насекомое
этой мутации нет и недели

а мертвые раковины все лгут
звуки накатывают чистыми волнами
откуда-то из памяти
где есть много чудес
и чистый воздух
и смех матери
и триумф человека

я отшвыриваю раковину за ближайшую насыпь
если бы в ней ворочалось живое существо
она бы молчала

а лишенная жизни конструкция так совершенна
а земля без человека сможет вздохнуть спокойно

так мыслит мой враг

я закидываю винтовку за плечо и возвращаюсь на базу.

 

Мизрах

Жара вонзает гвозди в кожу
Намертво прибивает к воздуху
Ночь ушла, завернувшись в пыльные ткани
Ладонь дня растрескана
По руслам рек пролегают тропы
Заблудившийся дух
На рассвете лил слезы в старый колодец
И теперь мы прыгаем туда за пригоршней воды
Едва не разбиваясь насмерть

Жизнь — это явь
А сон — это оазис
Слепой мудрец чертит круги на песке
Пока они не превращаются в бессмысленные спирали

Приходи к воде за забытьем
К жаре — за ответом
С каждым тяжелым шагом
Впечатывай себя в историю этой земли
Видишь? Вон следы твои в памяти пустыни

Иди не оборачиваясь
Чтобы не видеть
Как их поглощает песок.

—————-
Мизрах — восток (иврит)

 

Мизерикордия

это слово буянит внутри
пока из темных углов
подходят ко мне дряхлые девы страхов
а горе-интерн
приговаривая и напевая
выдирает из кожи застарелые швы
оставляя больше половины

да ведь и тебе несладко
некрозная усталость вокруг глаз
дрожащие воспоминания
на самых кончиках ногтей

прекратим это
голосуй за эвтаназию
целуй меня лезвием
в горло

так просил я
пока твой именной кинжал
девственно висел на стене
а во мне
все росло и крепчало
бесполезное железо

 

Анинэ

Надежность стен

Море электрического света
(Окунешься в такое и вынырнешь обугленным)
На флаге
Больше звезд, чем на небесах
Ты на широкой ноге с устройствами
Но все руки на ощупь как змеиная кожа
Кофе в чашке стал космополитом
Ведь не угадаешь, из какой он страны
В полдень на идеально ровном асфальте
Все тени — нейтронные

Ночью свет выключается реостатно
Под изгибы тела
Послушно подстраивается кровать
Будильник заведен и не подведет никогда

Проспать бы
Провалиться в сон
Где образы нагоняют друг друга на прерии
Которой нет конца-края
Пусть рухнут коммуникации
Пусть вместо пожарной сирены
Ночную темень взрежет вой койота
И кровяной заключенный
Забьется в моей груди
И на смену стеклу и бетону
Придут дерево и кость
И камень
Камень будет говорить со мной через огонь
И скажет: анинэ
И лицо мое пронижет
Улыбка.

—————
Анинэ — смерть (навахо)

 

Царство кварца

скрипучие пальцы обнимают штурвал
вчера облакам был объявлен приговор
и их расстреляли
так что погода летная
смотри, как вселенная вокруг
гордится своей функциональностью
и за ненастьем следует ясный день
два светила на прямых лучах
соревнуются за право отразиться от твоих волос
а на радужку глаз записана память об океане
которого никогда не было на этой пустынной планете
мониторы
панели
датчики
как свои пять пальцев
теперь механических
мы так далеко смотрим в технологическое будущее
что забываем: мы сами пока не машины
и все же как спасительно
это твое невинное
металлическое прикосновение
в сорок пятом заливе зноя

 

Toamna

Мир меж ее ладоней
Все зори ушли с небес
Чтобы струиться потоками
Из опечаленных глаз

Третий день
Третью ночь
Обивает порог невидимого храма
Ночует в мареве свечей
Молит о величайшем из даров
О прощении

Колени ее в крови
Косы ее – травы степные
С первой изморозью седины

Где-то
В недоступных высотах
Некто могучий и безмолвный
Отводит в сторону глаза
И посылает на землю печальный дождь
Лишь потому, что настала осень.

Голубка приносит в клюве
Каплю воды умирающему коршуну.

Бледные руки, не знавшие работ,
Меняют повязки на ранах самоубийцы.

Простившись с умом на рассвете,
Бедная крестьянка засевает мерзлое поле.

Птицей кричащей
Душа вырывается из груди непрощенного
И на щеках его проступает румянец.

—————-
Toamna (рум.) – осень

 

Libra Broken

Можно ли проснуться от кошмара,
Если все это — явь?

Я забыл принять дозу безразличия
И очнулся зрячим, крича

Мой восьмилетний старец-сын заглянул в комнату
И спросил, что я делаю

И впервые в жизни я не знал, что ответить.

Гири, которая уравняла бы мои весы,
Больше нет.

 

Сорок дней в одной минуте

в день
когда под рукой не нашлось
ни одной черной вещи
кроме молчания

рухнула последняя
опорная колонна моего храма

и теперь я все время спрашиваю
у черной рамы твоего портрета

почему не падает наземь купол?

что заставляет его
парить против воли в пространстве
вместо того, чтобы разбиться о мерзлую землю

чтобы я услышал хотя бы дребезг —
звук, ближе которого к смеху
не будет уже ничего

 

Метролэнд

каждое утро
в шесть сорок пять
я поднимаюсь на ступеньку машины времени
запатентованной еще в прошлом веке
под простым названием «поезд»

шесть пятьдесят
и машину запускает прозаик
который никогда и не думал
о ее предназначении

гудок
мягкий рывок с места
и вот время останавливается

мой циферблат полон невидимой воды
заоконная синь полусонных пейзажей
это акварели
в избытке и бесцельно
написанные кем-то едва живым
или, наоборот, пробуждающимся

не имеющие веса
листы с отчетами в моем портфеле
становятся каменными скрижалями
и тянут весь этот состав к земле

а фотоаппарат на коленях
изголодавшийся по новым впечатлениям
теперь легче пера
он скоро исчезнет и сам

когда-то я так залихватски щурился
а вчера жена заказала мне очки

я чувствую
как первый иней седины
дотрагивается до волос у меня на висках
уговаривая вздремнуть в дороге
ведь спешить больше некуда
и все мои пути
оканчиваются одним и тем же вокзалом

верно, спешить некуда
ведь я пунктуален
и мир держит меня за горло
не клещами и не удавкой
а всего-навсего галстуком

 

Заря солдата

Вместо беззаботного звона монет
В карманах молчали дыры

Я протянул паромщику
Свою медаль за отвагу

Он подышал на нее и потер о рукав
И я понял, что он не довезет меня до берега

С той стороны пограничного пункта
Кто-то спокойно включил электрическую установку

Земля смешалась с водой

Удачно умерший
Я очнулся

 

Бассейн

Голубое свечение с самого дна
Темень вокруг
Цикадам не давали права голоса
Но вместо потолка всегда можно вообразить небо
Кусочек бездны в четырех выкрашенных в морское стенах
А если с разбегу?
Вчера почему-то не захотел
Хоть и воды было по шею
А теперь на раз-два
Семь шагов – и прыжок
Семь шагов
И кости со стуком сгруппировываются у дна
Сигнализация боли по всему телу
Как будто я и сам не знаю, что сломано
Со всех сторон подбегают с криками наперевес
Тащат латать
Как глупо
Вот так прыгнуть
В пустой бассейн
Собственной памяти.

 

Первые слова 

Детям традиционно
Приписывают трогательные первые слова
А на самом деле
Они лопочут всякие глупости
Точно так же и с астронавтами
Они никогда не произносят
Ни пламенных речей
Ни мудрых афоризмов
Они оступаются на скользком лунном камне
И припоминают обширную чертову родню
Или посылают привет горемычному мистеру Горски
Или просто произносят вдохновенно
«Вау!»
Или «Ого!»
Или любое другое
Не самое длинное на свете слово
А еще
Они улыбаются – от уха до уха
Зная
Что видны только звездам
Миг единения с новым миром
Это перезагрузка души
Неведомая заземленным планетникам
Так пусть они будут жюль-вернами
И строчат проникновенные рассказы
С выражениями
«Маленький шаг»
И «огромный прыжок»
«Прогресс»
И «человечество»
А моя глупая первая фраза
Которой я приветствовал тебя, дивный мир
Пусть останется между нами.

 

Сдал экзамен по линкосу

тени от солнца резче
черты — острее
и модель звездолета, кажется, вот-вот взмоет в небо
мой НИИ твердо стоит на фундаменте
и никто не знает, что через девять лет у него просядет левое крыло
привет, я занимаюсь терраформированием, а ты?
рискнем опрокинуть по инопланетному коктейлю?

до дня моего рождения оставалось девятнадцать лет
а ты, будто выжидая, вдруг решил никогда не стареть
до звезд было — рукой подать
а я все не появлялся

и вот однажды, в недалеком будущем, я поймал твой сигнал
я мчался на сверхсветовой скорости
а ты уже опирался на ось времени

быть может, космос был обширнее
когда мы только мечтали о нем?

 

Озеро отчаяния

я вхожу в тихое озеро твоего отчаяния
и у самой его кромки
мне еще кажется, что я сумею
сделать маленький шаг назад
и остаться на берегу
и заняться поиском разноцветных камушков
а ближе к вечеру даже разжечь костер
и ночью мне приснится что-нибудь смутно-печальное
но наутро первый солнечный луч украдет этот сон прямо из-под век
и я зашагаю прочь, насвистывая веселую песенку

но что-то случилось
мои ступни уже погрузились в отсутствие волн
и я неотвратимо иду по слегка наклонному дну
в воздухе понемногу остывает осень
но вода в озере такая теплая
как будто оно существует само по себе
вне времен года
вне любых ненастий
я зачерпываю ладонями крошечное озерцо
и, когда вода касается лица
я чувствую, что умываюсь слезами
и они прозрачнее воздуха
на поверхности нет ни волны, ни ряби
лишь покой
и надо бы со всей силы ударить ладонью по этой смиренной глади
и крикнуть: очнись! стань морем!
но такая печаль никогда не переродится в гнев
и ни одна волна
как символ действия
символ жизни
не потревожит эту поверхность
я отрываюсь от теплого дна
и ложусь на спину
как уютно в твоем отчаянье
так тепло, что я засну
и назавтра проснусь живым
одиноким
бережно уложенным на сухое дно вчерашнего озера
я подберу пару разноцветных камушков
и, если станет холодно, даже разведу костер
а потом зашагаю прочь, напевая какую-то песенку
и твоя соль застынет в моих глазах.

 

***

Я подаю на тебя в суд за сломанные рёбра.

Теперь мое тело похоже на остов шхуны
Истерзанной кораблекрушением
Сверкают яростно-белые обломки
Кровавые волны омыли меня, как на прощание
И схлынули прочь
Вот и все
Еще вчера был штиль, и горизонт лучился покоем
А теперь рифы, как хищники, впились в меня
Все великое – жестоко
Нельзя выходить в море даже с маленькой пробоиной в борту

Я не заметил своей болезни
Думал, что меня просто переполняет новый воздух
Захлестывает ранее неизведанный
Соленый восторг
Но это романтическая чушь
Потому что в груди у меня ютилась болезнь
Сердцу, как норовистой птице
Вдруг стало тесно в грудной клетке
Вдруг оно стало стремительно разрастаться
Вырываться на волю
И, наконец, ему это удалось
Скоро оно станет
Даже больше меня
Обретет разум
Накинется
И я в нем исчезну
Но пока что я еще дышу
И я подаю на тебя в суд за сломанные рёбра
Даром, что мы не знаем друг друга
Ведь это вовсе не обязательно
Ты и есть смерть
И лишь одно убийственно в тебе.

Человечность.

 

__________________________

 dem          Дэмиэн ВИНСАЧИ. Родился в Риге, жил в Киеве, с недавнего времени живёт в Каире.

Программист, лингвист. Постоянно обучается языкам. Помимо русского, владеет английским, французским, испанским, немного ивритом и немецким, переводил с валлийского, который считает одним из красивейших языков мира, когда-то брался за африкаанс и хинди. Сейчас учит арабский язык, а за ним последуют и другие, современные и не очень. Работает переводчиком.

Поэзию переводит с 2006 года, начал с Джона Уилмота, графа Рочестера (1647 — 1680). Издал перевод его сатирической пьесы «Содом, или сущность разврата» в Киеве ограниченным тиражом.

Любимый верлибрист — Чарльз Буковски.

Публикуется на сайте Стихи.Ру с 2006 года, с удовольствием присоединился к литературной «Крыше».

Прочие увлечения: тяжелая атлетика, кино, комиксы; что угодно, лишь бы не сидеть на месте.

 

 

 

Реклама