арье ротман

ЗА ВСПАХАННУЮ ПЛОТЬ…

 

~~~

Еще бывает спится сладко,
и детство грезится во сне.
Оттуда спиртом пахнет ватка
и зуб качается в десне.

Там все молочное, родное,
и жизнь еще навек дана.
…Сквозь рябь речную вижу дно я
и свой же взгляд ловлю со дна.

Зову его, а он оттуда
боится, старый, отвечать,
как будто знает: я им буду,
и тоже научусь молчать.

Что пробужденье? Только смена
земли и неба, поворот.
Жизнь, пролетевшая мгновенно,
в полуоткрытый детский рот.

 

Милость Божья

Милость Божья вздоха тише,
легче ласки материнской,
ни за кем греха не ищет,
не ведет счета и списки.

Ничего не обещает,
послушания не просит,
милость Божья все прощает,
милость Божья все выносит.

Не читает лжи по свитку,
не обучена закону,
Милость Божия – улитка,
прячет голову от звона.

И сестра ее немая,
правда Божья – бессловесна,
потому им не внимают,
не дают обеим места.

Милость Божия таится,
не живет, не умирает.
Правда Божия – девица,
от стыда горит-сгорает.

Вышних тайн они не знают,
не причастны Божьих истин,
нашей глупости внимают
в простоте своей пречистой.

 

Ева

Верной ласточкой,
строчкой Псалтири,
вразумлением детской речи,
Прилегла,
прилепилась, заплескав волосами плечи…
В только что сотворенном мире
друг друга укрыть еще нечем
– только собственным телом.
Земля черна.
Человек взят из нее негативом белым.
Как Адам от дыхания Евы,
позабыв
имя свое и время,
я проснулся с блаженной ношей на левой
стороне груди, с губами
отыскивающими твое темя,
со срывающимся жалобным “ближе”,
со сглатывающим, тревожным
стыдом усилий,
и потом с тем страдальческим,
невозможным
от чего рождаются дети –
и жалеют, что их ни о чем не спросили…

 

Идолы Рахели

Молюсь над женщиной уснувшей
ее расчетливым богам,
и виснет жалость душной тушей,
и льнет отчаянье к ногам.

Молюсь над спящей, чтоб воскресла,
но смерть – не худшее из зол,
когда рассвет повяжет чресла,
и ложь напялит как камзол.

Зачем ты, истина нагая,
лжешь каждой нитью золотой?
Она не та, она другая,
и я боюсь, не знаю той!

Не отступай в судьбу иную,
тянись ко мне из дурноты,
твоих богов не обману я,
как их обманываешь ты.

 

Хевронский дождь

Мы в облаке среди пустыни
на древней городской горе
как молоко в стакане стынем,
иззябли в щедром январе.

Пустыня плачет неумело,
ей влага зимняя странна.
Робея, омывает тело
дожди забывшая страна.

Привыкшим к засухе как к соли,
нам пресным кажется добро.
В тумане будто в алкоголе
мы ищем смысла серебро.

Зачем языческой отраде
раскрыла поры ты, гора?
Чем напоишь нас в этом граде,
где жизнь как засуха стара?

Уязвлена нежданным даром,
не верит древность доброте
и возвращает пряным паром
невыпитое – высоте.

 

Ненастье

Боится туч чреватых полуснегом
пустынная страна, любимица огня,
что ветхую постель стелила негам,
пока не сгнила неба простыня.

Теперь из прорвы выпадет сырое,
зови его хоть снегом, хоть дождем,
и холод искупления укроет
страну отцов, где не был я рожден.

…Послушать снег, шумящий словно ливень,
ладонь казнящим градом уколоть,
и рог души – ее слоновый бивень –
поднять как тост за вспаханную плоть.

 

Сон

Под утро сон тяжел, как голова
налитая мигренью, будто ртутью.
Приснилась мне могильная трава,
живое с неживым единой сутью.

Как жалость к младшим мучит старика!
Дитя больное, мир неисцелимый!
Что видел я во сне? Твоя рука
ко мне тянулась – но тянулась мимо.

Бессильная любовь всего сильней.
Ей нужен Бог – единственной, быть может.
Защитник всех неправых, слейся с ней,
спаси не нас, а наших близких, Боже!

 

Шестидесятилетие

и мудрость, приходящая в шестьдесят
Книга Иова

 

Как сахар в чашке тает злое
в воспоминаньях старика
таким ли было ты, былое
как видишься издалека

блаженно из ладьи Харона
жизнь отпускаешь, глядя вслед
любви, грехом не оскверненной
безвинной скверне юных лет.

Когда разглаживает старость
морщины страха на челе
и время поднимает парус
на отплывающем челне

дивишься, глядя на былое
отстиранное добела,
на это грязное, больное,
чем жизнь неправая была.

 

Сирия

Мальчик сказал:
на всех вас пожалуюсь богу
а то он не знает небось
я сам видел как мне оторвало ногу
и из нее полилось
мина когда летела выла
без крови холодно даже в жару
я все ему расскажу как было
не надейтесь
вот только умру

 

Крик

Правда о себе – крик
загнанный в немоту.
Думают: так не больно.
С улыбкой испуга кричит старик.
Ярость юных
называют любовью.
Правда о себе – пустыня
оставленная на лице.
Она была утраченным раем?
Все заперла в себе жизнь.
Но там, в конце,
мы догадаемся
в какую игру играем.

 

~~~
A.R.

Ни смерти, ни стыду, ни лжи, ни покаянью
я не отдам тебя и не приму вины
за юность пленную, загаженную дрянью,
как подворотня спившейся страны.

Ты всех милее в сестринском наряде,
родная кровь, беглянка нищеты.
Мы не умрем в болотном Ленинграде,
мы убежим оттуда – я и ты.

Еще нам жить счастливыми ночами,
без зависти кормиться от трудов,
пока не шевельнутся за плечами
Господни крылья, чуткие на зов.

 

~~~

Вдруг как ветром холодным потянет
с тех росистых полынных лугов,
где гостями мы были, гостями,
где холодное пили горстями
и куда не воротимся вновь.

Там исполнена жизнь обещаний,
там закончена повесть обид,
сострадание медлит с прощаньем
и объятия поздние длит.

Я о Господе лгать разучился,
позабыл утешительный сон,
будто сам от себя отличился
и гляжу, как безмолвствует он.

 

~~~

Гадаю, что нас разлучит:
война, чума, измена, ссора.
Все знает смерть, но пусть молчит,
на нас не поднимает взора.

Ей ведомы концы времен,
вселенских ужасов годины,
но сроки наших похорон
не называй ей, Бог Единый.

Мы персть Твоя, пылинки душ,
комки земли, лохмотья праха.
Склонись над нами и разрушь
как свод небесный купол страха.

Спаси из каменных судеб,
от воздаянья и отмщенья.
Когда глядишь на нас – будь слеп
великой слепотой прощенья.

 

~~~

Бог любит малое, невидное, кроткое,
робких беглецов, чей тих разговор.
Их мать на чужбине была сироткою,
Тору Свою Он даровал им с самой малой из гор,
беглецам испуга, говорившим негромко.
Поселил их в земле, которой и на карте-то не найти,
имени ей не дал: просто «страна», а-Арец.
Бог и меня любил, покуда я был ребенком.
Но теперь я грозный и мудрый старец,
и Ему со мною не по пути.

 

~~~

Бог меня растворял как ракушку,
прошибал то слезой, то красой,
брал любуясь, как мальчик игрушку,
сеял в пальцах, как чистый песок.

И потом выпадал я из Бога –
новорожденный ангельский плод,
и лжецы меня звали в дорогу:
«Служит Богу, кто с нами пойдет».

Я и шел, ощущая как вязнет
легкость сердца в трясине людской,
как от слов их становится грязным
Божий облик, что звал я с тоской.

И из милости к жалкому чаду
Бог оставил меня одного,
чтоб не выдать кромешному аду,
чтоб во мне не убили Его.

 

~~~

Ночь старых песен. Все уже не здесь.
Мертвы певцы, давно в земле певицы.
А голоса звучат во мне поднесь,
и бренным светом озаряют лица.

Любовь переживает нас не зря,
вытягивает пленное из тлена,
туда, где смерть восходит как заря,
над страшной и неведомой вселенной.

Гляжу в глаза, погасшие давно,
внимаю голосам, что отлетели,
как будто черно-белое кино
как мать склонилось к старческой постели.

О жизнь земная, полная греха,
как плод граната – косточек без счета.
Не рассыпайся сразу, как труха,
останься помахать у поворота.

 

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

rootmmanАрье РОТМАН. Поэт, прозаик, драматург. Родился в 1954 г. в Ленинграде. Был студийцем «Лаборатории молодого драматурга» Игната Дворецкого при ВТО. В 1988 году репатриировался в Израиль. Много лет был редактором журнала «Новая еврейская школа».

Книги – «Овцы Иакова» (1997), «Нинвей» (2001), «Удивление свету» (2013).